— Кто? — раздалось в полной темноте.

— Приезжий… — скорбным тоном ответил Турецкий. — С вокзала.

— Не местный? — повторил тот же голос.

— Не-а, издалека. К дальним родным… А теперь вот и не знаю…

— Не знаить он! — хохотнул другой голос, помоложе. — Тут собственного… — голос восторженно матюкнулся, — не видать! Да ишшо кабы на ошшуп не ошибиться! А ему, вишь ты, родню дальнюю подавай! Адрес-то хоть знаишь?

— Гвардейская вроде… надо посмотреть, не видно ж ничего.

— А хрена ему таперя адрес? — вступил третий голос, скрипучий, как у заядлого курильщика. — Да ты не стой, казачок, сидай, местов тута много ишшо есть.

Турецкий услышал какое-то шевеление, потом его что-то толкнуло в бок, и он почувствовал чужую руку. Та потянула его за полу куртки.

— Сидай, сидай, у в ног правды нет. А куковать нам тута ажно до солнышка… Выпить чего нет с собой?

— Увы, не подумал… Не успел.

— Дак вота и мы — тожа… И чево оно? Эй, можа, кто знаить али слыхал, нет?

— Черт их всех знает, — буркнул кто-то, сидевший напротив. — Хорошо, хоть тёпло нынче…

Вот в таких фразах ни о чем и все — об одном медленно текло время. Александра Борисовича никто не тревожил, не донимал вопросами. Да и разговора, собственно, тоже не было, так, проскальзывали отдельные фразы. И он, отвалившись к спинке скамейки, задремал, словно его нарочно убаюкивала мягкая южная речь. И не украинская, и точно не чисто русская, а нечто среднее…

Когда он, будто от толчка, пробудился, ничего не изменилось, только небо едва заметно посерело слева, где совсем темными были еще горы. Но и это слабое свечение позволило ему разглядеть наконец силуэты сидящих справа и слева от него людей.